"Здравствуй!

Я не знаю, как к тебе обратиться. Ты мне не сестра, у нас нет общей родни, не подруга. Мы никогда с тобой не виделись, но я знаю тебя, и то, что ты есть. Я увидела тебя в глазах твоего сына. Нет, не пугайся, с ним все нормально. Он сидел в большой военной машине, у нас много таких ездит теперь, серьезный, сосредоточенный, на обочине дороги, ведущей от России на Мариуполь. Правда весь в пыли, чуть замученный дорогой и солнцем, и поэтому грустный, сидел, опираясь на автомат, словно ища в нем поддержку. В этой машине были все такие, мальчишки. Одинаковые, с оттопыренными ушами, в светло-зеленой форме, с пушком над верхней губой, с уставшими, безразличными, скучающими глазами. Они спросили у меня, где набрать воды. Я показала:

– З дороги звернете, та через дві вулиці повернете ліворуч, та за рогом буде подвір'я підприємства, у них там свердловина, то ж наберете. А звідкіля ви, хлопчики?

И я утонула в его глазах. Они в один момент стали такие большие, глубокие, сначала, как бы втянули меня в себя, а потом с испугом выплеснули обратно, они потемнели то ли тревогой, то ли страхом. Но потемнели так, что я ничего не видела кроме этих глаз:

– Это Украина?! – выдохнул, даже не сказал он. Он уже знал ответ на свой вопрос, но задавал его, моля или надеясь на отрицательный ответ.

– Так, Україна, – подтвердила я. Он молчал. Лишь чуть вздрогнули губы. Лишь глаза сверкнули отчаянием и болью. А вот душа не подчиняется военным приказам. Она крикнула. Даже не крикнула, выдохнула, прошептала, простонала. Это, как ветер в степи, вот так же стоишь в жару, вроде бы и травинка не колыхнется, и вдруг, ни откуда, раз, обдаст зноем, жаром, аж до кости.

– Мама! И я увидела тебя. В его глазах. Ты что-то готовила возле стола, но в тот момент, когда он выдохнул «мама!», ты вздрогнула и обернулась. А по-другому и не могло быть. Тебя окликнула часть твоего сердца. Твое сердце, сбилось с ритма, отозвавшись на этот клич. «Мама!» – мы кричим, рождая на свет часть своей души, сообщая миру об исполнении своего предназначения. Плачем, когда эта частичка, сверкая глазами, и морща носик, говорит свое первое в жизни слово «Мама!», протягивая к нам ручонки. «Мама»! – мы кричим это когда больно, страшно, и темнота, цепляясь за жизнь, теряя себя, теряя любимых. «Мама»! – кричат наши дети в страхе, беспомощности, отчаянии, беде, любви, радости, победах. Слово начала и слово конца жизни:

– Мама! Я смогла увидеть тебя, услышать безмолвный зов твоего мальчишки, лишь по одной причине. Я тоже мама. Я живу в Украине, у меня дочки, но это не меняет сути, я – мама. Мама, она и в Африки, мама. Твой мальчик приехал к нам, на войну. Вернее, он приехал в войну. Я не знаю, убивать или умереть самому. На войне это одно, и тоже. Вряд ли, напитав мою землю кровью, выживет его душа. Ты не веришь в душу, в Бога, в любовь?! – это твое право. А что приведет твоего сына домой?

– приказ командира, получившего за эту войну деньги или подчинившегося другому приказу, вряд ли. Домой ведет любовь и вера. Скажи, я так и не поняла, вглядываясь в черты лица твоего мальчишки, за что, почему он приехал убивать нас на нашей земле? Почему, он пришел, обнимая автомат, а не девушку? Почему, он идет по моим степям, оставляя вдов с опущенными уголками рта и потухшими глазами? Я обидела тебя?! Я разрушила твой дом? Я разбила твое сердце, уведя у тебя любимого?

– нет! Мы никогда не виделись с тобой. Тогда зачем эта война? Знаешь, здесь степи долго звонят ночью, после боя. Живые звонят мертвым. Тоже, чьи то матери, понимаешь, тоже звонят сыновьям. Так страшно. У нас в Украине, есть такая птица бугай, выпь по-русски. Говорят, когда она поет свою песню, она оплакивает неуспокоенные, не отпетые души, которые неприкаянные бродят по степям, ища и не находя покой. Здесь, женщины, как плакальщицы мира, как скорбная выпь, плачут, за лежащими в ковылях и полыни, скинутыми в шурфы шахт, зарытыми в траншеях. Закрываем глаза, заказываем молебен за их неуспокоенные души. Мы не знаем, чьи это дети, мужья. Их приняла наша земля, остальное уже не важно. Знаешь, как страшно стоять у обочины и смотреть, как сюда, к нам, едут вот такие одинаково стриженые мальчишки, они едут со стороны вашей границы, чуть окают, токают в разговоре, пугаются, когда узнают, что они в Украине. Жалкие, как воробышки. Это солдаты, срочники. Они еще боятся убивать. Те, у кого взгляд коршуна, высматривающего жертву-это контрактники. Им уже нравится демонстрировать свою силу, и они вкусили кровь. Это видно по дрожащему кончику носа, вынюхивающему добычу, и нервному взгляду, ищущему смерть.

А еще страшнее, стоять вот так же у дороги, и видеть, как эти же машины, возвращаются назад к границе. Из их чрева, перебивая запах пыли, брезента и солярки, доносится сладкий, обволакивающий, но отталкивающий запах разлагающейся плоти. Из них кричат, те, кого везут в этих машинах. Как же они кричат. Как стонут, выхрипывая из груди остатки жизни, пропитывая придорожную, угольную черную пыль соком тлена. Умершие, едут вместе с умирающими, не оставляя последним надежды.

У нас нет воды, нет дождей, мы степной засушливый район с разорванной трещинами безводия землей. Она здесь одинаково жадно впитывает и воду, и кровь. Поэтому, коричнево-алую дорожку, струящуюся за машинами, с черном отливом, свернувшихся кровяных телец, с розоватым соком сукровицы уже через пару минут не будет видно, ни на асфальте, ни на пыльной грунтовке. Земля принимает в себя и соки жизни, льющиеся редкими дождями, и соки смерти, питающие мои степи полноводной рекой. Ей все равно, что впитывать. Прах к праху.

Ты знаешь, родники здесь редкое явление. Шахты изменили русла подземных рек и увели воду с этой сверкающей антрацитовой пылью территории. За те родники, что остались, мы очень боимся. Мы часто стали видеть в степи, возле шурфов заброшенных шахт, военные машины, и замазанными землей или кровью номерами. Наши бездонные шахты, стали могильниками для безымянных солдат. Почему-то их не везут назад через границу. Их оставляют здесь. Теперь мы боимся, что разлагающаяся плоть отравит последнюю воду. Война шагает по моей земле, очерняя и иссушая ее. И тут твой мальчишка, в этом аду. Зачем он здесь? Его ли это война? Мне говорят, что русские солдаты защищают, русских граждан, тут в Украине. От кого?

Я говорю на двух языках, на русском и украинском, вернее на смешанном, тут все так говорят. У меня до гуманитарно-военной миссии, которую решил провести обезумевший государь соседней страны, было все: лето, море, отпуск, работа, мечты, дом, продукты, у детей школа и безопасность. А сейчас, твой сын с автоматом, и разруха. Я не просила защиты, я вообще не просила вмешиваться в мою жизнь. Зачем он здесь? Подожди, ты плачешь? Я обидела тебя? Ты мечешься в растерянности? – ты не знала, что он тут, в украинских степях, в котле ненависти и скорби? Ты не хочешь, чтобы он в меня стрелял?! Родная моя, мы же бабы! Давай обнимемся! Поплачем! У нас есть общее, то, что дороже всего – дети. Да уехал он, живой, воды набрал в зеленую фляжку. Даже успел умыться. Правда угольная пыль смывается тяжело, но хоть отмыл слезы с глаз. Они предательски блестели и оставляли дорожки по пыльным щекам. И там, куда он поехал, будут возле обочин стоять обычные сельские или городские бабы, матери. Дай Бог, чтобы дали воды, а не закрыли ему глаза. Родная моя! Не мы с тобой развязали войну. Но мы обе не хотим терять детей, правда?!

Я не знаю, как остановить тех, кто идет по моей земле, обещая мне гуманную защиту смертью. Руки опускаются. Правда, не знаю! Может вместе?! Во имя детей? Твоих и моих?! И ради внуков, а? Приезжай! Не жди его или похоронку о нем. Не отдавай его войне. Приезжай! Я не хочу больше выть выпью. Я не хочу закрывать глаза, что больше не видят звезд в степи. Скорее всего, мы ровесницы, или ты чуть моложе, или чуть старше. Опять же, не в этом суть. Мы – мамы! Этот мир наш. Мы дали ему жизнь. Кто имеет право отбирать его у нас?

– никто! Приезжай! Да, прямо вот так, в переднике, учительница, физик, строитель, врач, домохозяйка, МАМА. Мы должны биться за своих детей. Шурфы бездонны, степи бескрайни, горе бесполо, война всех в правах равняет, только скорбь множит. Наши дети, не для войны! Понимаешь ли ты это? У нас с тобой одинаковые слезы, горькие, как полынь в моей степи и соленые, как пот твоего мальчишки, едущего в чужую войну. Приезжай! На границу, в мои украинские города, закрой собой сына и моих детей, как горлица закрывает крыльями гнездо во время дождя. Чужих детей не бывает, помнишь? Дети не для войны. Не говори мне о долге, чести. Долг – защищать Родину, а не разрушать чужую. Это позор. Просто ничего не говори, приезжай! Не хочешь?! Ну, да ладно, мы все бабы, разные. Кто отмахнется от чужого горя, а кто и в горящую избу ради чужих детей. Просто знай, если что, я, говорящая на русском языке украинка, мать украинских детей, напою твоего, говорящего на русском языке сына и даже, если придется, я оплачу его и закрою ему глаза. Чужих детей не бывает..."